Освобождённый в прошлом году Красноармейск до сих пор остаётся опасной зоной. Линия фронта проходит очень близко, и ВСУ устраивают настоящую охоту на оставшихся здесь мирных жителей. Сейчас даже сложно подсчитать, сколько гражданских уже погибли и были похоронены во дворах своих домов. И всё же оставшиеся верят, что мир вернётся к ним и город будет восстановлен. Военкор RT Анна Долгарева навестила тех, кто сделал свой выбор в пользу России.
«Осколок в сердце попал»
У котов в Красноармейске худые спины и растерянные человеческие глаза. Они не идут к людям на руки, прячутся и боятся громких звуков. Я фокусирую взгляд на этих редких пугливых котах, чтобы было не так страшно смотреть на людей. Людей здесь убивают ВСУ — убивают дронами прямо сейчас.
Мы идём по частному сектору — он пострадал чуть меньше, чем обугленные многоэтажки в центре. Там, в подвалах, тоже прячутся гражданские, но я не могу туда дойти: над Красноармейском постоянно летают дроны. Один из них, зависший в двух метрах от земли, направляется прямо к нам, и мой спутник перехватывает автомат. Этот, низко летящий, оказывается нашим: если FPV расслабленно летит над самой землёй, то, скорее всего, его запустили свои. Но когда он летит прямо на тебя — неуютно. Всё заканчивается благополучно. Коптер, в гудении которого отчётливо слышатся извиняющиеся нотки («прости, братан, что напряг»), взмывает вверх и отправляется куда-то далеко — видимо, за линию фронта.
«Да достаточно людей ещё осталось, — говорит женщина, представившаяся Светой. — На нашей улице человек пять ещё не выезжают, на соседней трое…»
Свете за 50, она работала продавцом, плохо говорит из-за черепно-мозговой травмы. Дрон прилетел в её двор в конце февраля, она как раз вышла к своим козам (у неё до сих пор живут пять тощих коз и две собаки). Всю зиму козы давали молоко, Света кормила соседей. Как-то Света вышла, и в этот момент во двор упала «птица» — взрыв, потеря сознания.
Очнулась она в подвале, когда медик в мультикаме вытаскивал из неё осколки. Один застрял в черепе. Теперь Света заикается и с трудом подбирает слова. Военные оказали посильную помощь, но для полноценного лечения нужно было ехать в больницу в Донецк. Света не захотела: «Кому я там нужна?»
У Светы серёжки в ушах, хотя из одной из них выпал дешёвый камушек, по виду — давно. Крашенные в жёлтый цвет волосы, наполовину уже отросшие: «меняла имидж» прошлым летом, когда тут были ещё магазины. Страшно было и тогда, но она всё-таки решилась сменить цвет, словно в пику творящемуся вокруг, как будто это могло вернуть мирную жизнь.
«Дед вот приходил ко мне, так ему осколок прямо в сердце попал. И бабулька тут жила — ей прямо по голове дрон прилетел. Сразу насмерть. Я сначала, когда с головой это случилось, думала: уеду. А потом как-то решила: да ладно», — запинается Света.
Всех этих людей убили дронщики ВСУ. Убили расчётливо, беспощадно, зная, что перед ними гражданские. Убили уже после освобождения Красноармейска. Убили потому, что теперь это российский город, убили с бессильной злостью, убили равнодушно, убили, чтобы кого-то убить, так как не нашли военной цели.
Но Света, несмотря на ранения и все ужасы, свидетелем которых она стала, остаётся несломленной. Женщина не покинула свой город, когда украинские власти вывозили людей, запугивая их ужасами «российской оккупации», не уезжает и сейчас. Ждёт той самой мирной жизни, для которой красила волосы.
«Мы «ждуны», ждём русский мир»
Соседка Светы Надежда, 88-летняя бабушка, застала ещё гитлеровцев в Великую Отечественную войну.
«Вот смотри, — задирает юбку Надежда, демонстрируя грязные обмотки на ногах, на которых проступают бурые пятна. — Это в феврале: я золу выносила. Идёт тогда по улице мужчина, с другого края улицы, спрашивает меня: «Ну как вы тут?» Я рукой махнула, а он говорит: «О, над нами уже кружит». Секундное дело — и он лежит. А я в дом побежала — смотрю: полные галоши крови».
В больницу Надежда не поехала: как её ни убеждали, что лечение в Донецке будет бесплатным, пожилая женщина боялась неизвестности. Её мучили бытовые вопросы: дорого ли обойдутся лекарства и будут ли платить пенсию?
Украинская пенсия у неё была маленькая, выживала она за счёт огородика. Участок земли спас в нищие девяностые, спас в прошлом году, когда шли бои. Может, эти шесть соток земли спасут и снова. Хотя на освобождённых территориях пенсия назначается всем.
Например, в соседнем Селидово мирные жители уже давно получают неплохие по сравнению с украинским прошлым деньги. Тем, кто решился уехать в Донецк, всё тоже аккуратно выплачивается.
Сын Надежды, который живёт отдельно, в больницу всё-таки отправился: ему достался уже другой дрон (беспилотники ВСУ действительно стали страшной обыденностью для жителей Красноармейска) и один из осколков прошёл в миллиметре от лёгкого. Через полтора месяца он вернулся назад: не захотел оставлять мать.
Надежда перечисляет погибших: соседка через два дома — мертва, соседка-кошатница с соседней улицы — тоже. Всех их убили украинские дроны уже после освобождения Красноармейска. Всех их убили ВСУ и официальный Киев.
«Они нас уничтожают. Потому что мы «ждуны», мы ждём русский мир», — говорит женщина.
Выглядывает солнце, и в блеске его лучей видно, что на цветущих абрикосах Красноармейска натянуто бесчисленное количество тонких нитей. Это оптоволокно. Следы пролетавших здесь ударных дронов, против которых бесполезны установки РЭБ. Можно только отстреляться из автомата или убежать. Но если тебе 88 лет и у тебя нет автомата, то остаётся только надеяться на везение или на помощь Бога.
Надежде тогда повезло: дрон выбрал другого «ждуна» — обычного дядьку, который шёл к Светиным козам за молоком.
Небо хмурится, и на дорогу, на траву, на мою одежду падают крупные белые хлопья. Мне кажется, что это лепестки, но они оставляют мокрые следы, и я понимаю, что это снег. Мы идём, время от времени пережидая под деревьями, когда слышим характерный звук мотора, срезаем путь по дворам, там, где заборов не осталось после работы артиллерии. Иногда во дворах встречаются могилки с крестами. Но если признаков могилы нет, просто свежая проплешина в траве, — туда тоже лучше не наступать. Не у всех была возможность соорудить для близких, друзей или соседей крест с табличкой. Некоторых хоронили под деревьями или в клумбах.
Из донецкого театра — под дроны ВСУ
«Ко мне приходил парень, уговаривал уехать. Я взяла его за руку и отвела на задний двор. Там две могилы. Говорю: «Мне их с собой взять? Куда я от них уеду?» — невыразительно произносит Юля.
Ей 43, она маленькая и очень худая, как писали в старинных романах, «со следами былой красоты на лице». Бесконечное напряжение вытащило все краски из этой когда-то яркой женщины.
До 2014 года Юля работала костюмером в Донецком театре оперы и балета. Когда мятежная непризнанная республика только-только восстала против самоназначенной украинской власти, сотрудников отправили в отпуск на неопределённый срок. Юля поехала к матери в Красноармейск. Думала, что едет ненадолго: проведает и вернётся в Донецк, где остались её вещи и документы. Вернуться не получилось. Больше всего она жалеет о трудовой книжке, которую так и не восстановила: вместо работы в театре пришлось проверять счётчики в подъездах без официального трудоустройства. Да ещё и не в Красноармейске, а в соседнем Селидово, куда взяли.
В 2024-м, когда в Селидово начались городские бои, Юля снова метнулась к матери. Когда же фронт оказался здесь, поняла, что бегать устала.
«Мы жили тут вчетвером: бабуля 97 лет, мама, я и дедушка. Ну как дедушка, ему 70 лет было. Это муж моей мамы. У бабушки сердце не выдержало: не дождалась русских, упала с кровати и умерла. А маму, царство небесное, убил дрон: она калитку закрывала вечером на ключ и беспилотник ей в голову попал — сразу насмерть. Это было в прошлом году, 6 декабря. Дед ушёл 12 марта. Решил пойти в Донецк — у него там дочка. А потом люди сказали, что он не дошёл до эвакуации, даже до кольца не дошёл, мёртвый лежит», — рассказывает Юля.
Она, её гражданский муж и сосед, который зашёл буквально на огонёк, погреться, сидят в гараже. Здесь есть печка-буржуйка, которая помогла им пережить зиму, и котёнок с ранкой на задней лапке.
«Мы с ним два инвалида, — Юля берёт пушистый комок на руки. — Я хромаю, и он хромает. Его собака покусала, а я упала неудачно».
Мать ей помогали похоронить русские солдаты — неглубокую могилу копали долго и понемногу: пока один кидал землю, другой контролировал небо, в котором кружили дроны.
И всё-таки и Юля остаётся здесь. С ней любимый мужчина, собаки и котёнок, хромающий, как и она. Юля варит обед из старых запасов, из того, что ей приносят российские военные.
В этих потерявших всё женщинах есть какая-то особая щепетильность: гордость, кроме которой у них больше ничего не осталось. ВСУ убивают их дронами, охотятся, может быть, даже делают ставки, кто сегодня попадёт по очередной старухе, — как на охоте. Но они остаются преданными родному городу до конца и своему выбору.
Я думаю, что в какой-то момент фронт всё-таки отодвинется: живут же люди в Новогродовке и тем более в Селидово, которое было «красной зоной» ещё год назад.
Прошлым летом в Селидово мы передвигались перебежками, не отрывая взгляда от дрон-детектора; этой весной, когда мы останавливаемся там, я спокойно сплю на заднем сиденье машины. Когда-нибудь спокойно станет и в Красноармейске.
Может быть, даже откроется театр и Юля заберёт наконец свою трудовую книжку.
